grey_dolphin: (Default)
Читал большое количество заявок, и обнаружил интересную закономерность. Все аппликанты, которые родились и выросли в России и других постсоветских странах, всегда указывают дату своего рождения. Все остальные - никогда. На результат рассмотрения заявок этот факт не повлияет никак.
grey_dolphin: (Default)
В последнее время все чаще получаю просьбы написать endorsements для разных книг по политическим наукам (и не только). Жанр этот довольно специфический - надо написать нестандартные 70-80 слов, объясняющие, про что эта книга и почему читатели непременно должны ее прочесть. Считается, что endorsements помогают с продажами книг, хотя я не думаю, что мои высказывания оказывают какое-то влияние, тем более, если речь идет об академических книгах - их все равно по большей части закупают библиотеки.

Вот еще одно выступление в жанре book endorsement для только что вышедшей книги Nadja Douglas, Public Control of Armed Forces in the Russian Federation (Palgrave Macmillan, 2017)http://www.palgrave.com/us/book/9783319563831#reviews

“Russia is a highly militarized country, and the issue of civilian and public control over the military is crucial for its domestic political developments and foreign and security policy. Despite efforts of societal actors, post-Communist Russia failed to establish effective mechanisms of control. Nadja Douglas in her important book explores political and institutional obstacles toward this process, with the emphasis on the role of civic activists, who desperately attempted to balance society-military relations in a hostile environment.” (Vladimir Gel’man, Professor of Political Science, European University at St.Petersburg and University of Helsinki)

Не скажу, что книга прямо-таки major contribution, но информативная. Тем, кому тема интересна, стоит прочесть.
grey_dolphin: (Default)
Мой предыдущий пост "Россия: улучшить нельзя уничтожить" https://grey-dolphin.dreamwidth.org/901208.html перевел на английский язык ведуший блога The Russian Reader https://therussianreader.com/2017/09/28/russia-future-gelman-grot-facebook-ban-editorial-moscow-times-1600th-post/ Перевод получился фактически точным, но стиль речи совсем не мой, а заголовок текста ну вот совсем-совсем не мой...
grey_dolphin: (Default)
Дискуссии о перспективах России, идущие сегодня среди осмысленной части российской публики, несмотря на публичный формат обсуждений, во многих отношениях напоминает аналогичные дебаты эпохи "застоя" на интеллигентских кухнях и среди политизированной части эмигрантов в отношении судьбы СССР. Условно говоря, это были дебаты двух партий. Одна партия - умеренных оптимистов - строила свои ожидания на том, что руководство страны по тем или иным причинам сменит свой курс (а то и само по себе сменится), и появится шанс изменить Советский Союз к лучшему (о том, каково будет это самое "лучшее", а тем более - как его добиться, существовали разные мнения). Другая партия, включавшая в себя как умеренных, так и радикальных пессимистов, считала, что улучшить Советский Союз уже невозможно или же невозможно в принципе, и изменения должны быть направлены на его полную ликвидацию. Время, казалось бы, приближало успех оптимистов, казавшийся реальным в начале перестройки, но на деле оно неумолимо работало на пессимистов - к тому моменту, когда оптимисты будто бы получили шанс, возможности улучшить СССР оказались во многом упущены. Да, история не терпит сослагательного наклонения, и мы не знаем, как могли бы развернуться события, начнись перестройка в СССР на 10-15 лет раньше - но эти 10-15 лет прошли лишь в кухонных разговорах на фоне стремления руководства страны не допустить никаких перемен. А когда перемены начались, то потенциал обеих партий - сторонников улучшения и уничтожения СССР - оказался растрачен не то, чтобы впустую, но не со слишком высоким КПД.

При всех различиях политико-экономического фона условного начала 1970-х и условного конца 2010-х, нынешняя ситуация в России не столь уж далека от тогдашней в СССР. Умеренные оптимисты предлагают властям и публике вроде как разумные проекты улучшений, но сами не верят в их реализацию "при этой жизни", умеренные пессимисты, если в возможности улучшения и верили раньше, то разуверились, а радикальные пессимисты в принципе не верили в улучшения. Оптимисты ждут, представится ли им шанс хоть что-то улучшить (и если да, то когда), а пессимисты готовы хоть сейчас воскликнуть "господь, жги!", но (к лучшему или к худшему) очевидных "поджигателей", которые могли бы и хотели бы сломать нынешний российский политико-экономический порядок, пока что вокруг нет и не предвидится. И вновь, как и в эпоху "застоя", время неумолимо работает на пессимистов. Рано или поздно, еще один вчерашний оптимист или же человек, не вовлеченный в эти дискуссии, скажет что-то типа "нынешнюю Россию невозможно улучшить, ее можно только уничтожить" (что, собственно, и произошло в СССР ближе к концу перестройки - да, там был иной комплекс причин и иные механизмы: я имею в виду саму логику преобразований). И если и когда число сторонников вердикта "уничтожить" составит критическую массу, то пропущенная запятая в заголовке поста необратимо склонится к концу формулы из трех слов. И чем больше новостей о происходящем в России появляется каждый день, тем более необратимым становится перемещение запятой из начала в конец формулы...
grey_dolphin: (Default)
Один международный научный журнал обратился ко мне с просьбой отрецензировать рукопись статьи о концепте "суверенной демократии" в России в 2000-е годы. Я отказался - и тема мне не близка, и других дел полно. Но у журнала есть такая опция: предложить рецензента взамен себя. Подумал о том, что В.Ю.Сурков мог бы вполне себе выступить в роли рецензента такой рукописи (правда, не берусь судить, как у него с английским языком). Но, поскольку адреса электронной почты Суркова я не знаю, то и рекомендовать его как рецензента я не смог. Peer review от идеолога "суверенной демократии" не состоится :)
grey_dolphin: (Default)
Парадоксальным образом, пресловутый "советский простой человек", описанный Левадой и его последователями, равнозначен не только тому явлению, которое "продвинутые" постсоветские граждане называют словом "совок". Дискуссии американских интеллектуалов про представителей white working class, которые голосовали за Трампа, описывают данную категорию своих сограждан едва ли не в той же самой системе координат...
grey_dolphin: (Default)
Журналистка задала мне вопрос о том, что я думаю про "промежуточные институты", которые теперь на слуху благодаря докладу Центра стратегических разработок (краткое изложение идей представлено здесь http://www.rbc.ru/newspaper/2017/09/15/59b93e819a794742c91d5a52) Мой ответ состоял из двух частей. Первая - предложения ЦСР вполне естественны в ситуации, когда полноценные реформы госуправления заблокированы: политический класс их попросту боится, не без оснований опасаясь стать жертвой преобразований. Отсюда вполне рациональное стремление не дразнить гусей и попробовать хоть добиться улучшений в нескольких важных сферах, при этом ничего не порушив (по сути, речь идет о том, чтобы обеспечить единообразие правоприменительной практики и ограничить произвол "силовиков", не посягая на все остальное: ОК, можно вывести за скобки вопрос о наличии политической воли для таких изменений). Вторая - проведение частичных "точечных" реформ в некоторых сферах, где вроде бы можно создать что-то худо-бедно работающее, при том, что в остальных сферах ситуация заведомо улучшаться не будет (скорее всего, она лишь ухудшится), едва ли даст желаемые результаты и тем более не приведет к мультипликативным эффектам (то есть, запуск одних худо-бедно работающих механизмов сам по себе не поможет запустить другие). В лучшем случае "промежуточные институты" могут позволить создать очередные "карманы эффективности", что само по себе неплохо, хотя и не слишком изменит общую картину. В худшем - можно получить второе издание давнего монолога Аркадия Райкина:

"- У нас узкая специализация. Один пришивает карман, один - проймочку, я лично пришиваю пуговицы. К пуговицам претензии есть?
- Нет! Пришиты насмерть, не оторвёшь! Кто сшил костюм? Кто вместо штанов мне рукава пришил? Кто вместо рукавов мне штаны пришпандорил? Кто это сделал?
- Скажите спасибо, что мы к гульфику рукав не пришили"

Строительство "промежуточных институтов" в сегодняшней России - это и есть хорошо пришитые пуговицы. Выразительный "образ будущего" России - пиджак с с хорошо пришитыми пуговицами, в котором рукав так и останется пришит к гульфику...
grey_dolphin: (Default)
Коллега NN., профессор одного университета из верхних строчек глобальных рейтингов, на свою беду, приняла участие в процедуре найма на младшую преподавательскую позицию в этом университете. Изначально в short-list были рекомендованы семеро кандидатов-женщин, но NN. предложила обеспечить гендерный баланс, и с ее подачи в short-list включили одного кандидата-мужчину ZZ. Его список публикаций и прочие credentials оказались наиболее весомыми из всех кандидатов, а его пробная лекция - наиболее убедительной, и в результате комиссия единодушно предпочла его всем остальным. ZZ. получил работу, а семеро конкуренток - нет.

После этого найма NN. подверглась осуждению "прогрессивной общественности", наслушавшись немало упреков в свой адрес. Тот факт, что нанятый ZZ. - не гей, не мусульманин, не чернокожий, да еще и к тому же позитивист-"количественник", что называется, added insult to injury. Когда же NN. в защиту своей позиции скромно заметила, что цель найма - academic excellence, что ZZ. с этой точки зрения объективно был самым сильным кандидатом, и что он может принести много пользы университету, кафедре, студентам и ей самой, то ее окончательно и бесповоротно заклеймили позором как "неолибералку". При этом упреки в "неолиберализме" показались NN. особенно несправедливыми.

Я постарался утешить NN., сказав, что сам придерживаюсь тех же подходов к найму на работу, а значит, нас, "неолибералов", как минимум, двое... правда, в тот университет, где работает NN. меня (как и других "неолибералов") теперь, скорее всего, на работу не примут :)
grey_dolphin: (Default)
Спорный текст Роберта Нозика, в котором ставится вопрос о том, почему многим интеллектуалам - "кузнецам слов" - присуща, говоря словами Мизеса, "антикапиталистическая ментальность" http://www.inliberty.ru/library/449-pochemu-intellektualam-ne-nravitsya-kapitalizm Нозик утверждает, что антикапиталистические интеллектуалы выходят из "гуманитарных" пай-мальчиков и пай-девочек, которые благодаря своим способностям окружены в школьные годы любовью и лаской родителей и учителей, возносящих их на неоправданную высоту самооценки и претензий. Спускаясь с этой высоты в реальную взрослую жизнь, они испытывают фрустрацию, которая отвращает их от капитализма. Тезис мало того, что не доказанный, но и логически довольно спорный (не говоря уже о том, что на мой взгляд, роль вуза в плане формирования политических взглядов куда более важная, нежели роль школы). Зато, исходя из этой (более чем сомнительной) теории Нозика, было бы легко объяснить, почему эта самая "антикапиталистическая ментальность" не присуща мне самому.

То есть, учился я в школе хорошо и по математике-физике, и по литературе-истории, но каких-либо непосредственных выгод мне тогда это не приносило, да и не могло принести. Я не помню, чтобы родители хвалили меня за хорошие оценки (помню, как ругали за плохие, когда таковые случались), а эмоциональные проявления любви и ласки присущи им не были вовсе (мама неоднократно говорила: "я с детьми не сюсюкаю"). Учителя нашей (более чем средней) школы мне за редким исключением не были интересны, а я порой задавал им неудобные вопросы, на которые нечасто получал ответы. Кроме того, я отдавал себе отчет, что мои хорошие оценки были хороши лишь на фоне одноклассников, значительная часть из которых откровенно не хотела учиться (а кое-кто и не мог). Поэтому учительские похвалы, когда таковые случались, я воспринимал сдержанно, понимая, что где-то в другом месте я бы на похвалы претендовать не мог. С одноклассниками, да и в целом со сверстниками, мои контакты (за редким исключением) были минимальны, с их стороны эти контакты почти исключительно сводились к двум словам "дай списать". За пределами учебы я был настолько заведомо хуже всех сверстников, что "обменный курс" моих решений задач и текстов изложений на любые иные блага был близок к нулю независимо от того, давал ли я списывать или нет, а помимо этих умений во мне не было решительно ничего, привлекавшего внимание окружающих. Более того, до 15 лет я много болел, сдавал работы и задания сразу за недели, а то и месяцы, и оттого начисто выпадал из всей не только школьной, но и социальной жизни.

Однако помимо моих индивидуальных особенностей, важнее была социальная среда, в которой я рос. Хорошая учеба в школе вообще не рассматривалась как путь к жизненному успеху: знакомства и связи считались более важными, а пределом мечтаний по жизни служила работа в сфере торговли и снабжения, но для этого нужен был высокий социальный капитал. Без этих качеств шансы на карьерный рост у еврея в Ленинграде в 1982 году (если только он не супер-одаренный вундеркинд) были близки к нулю, и о том, что мой удел - всю жизнь быть инженером на 120 рублей (и может быть, когда-нибудь повысят до старшего инженера на 140 рублей) независимо от того, хорошо я учусь или нет, слышал по сорок раз на дню. Скажем прямо, завышенной самооценке такая среда ну никак не способствовала.

В результате из школьных лет я не вынес почти никаких позитивных впечатлений, да и в целом число таковых за первые 20 лет жизни можно пересчитать на пальцах одной руки. В силу этих ли особенностей или чего-то иного, к "звериному оскалу капитализма" я относился и отношусь совсем иначе, чем "кузнецы слов" у Нозика. Мои ожидания с детства-юности были максимально приближены к уровню плинтуса: дискриминация, эксплуатация и социальное исключение - это обычное дело, а отсутствие хотя бы одного из этих явлений (а уж тем более всех их сразу) - невероятная удача, похожая на большой выигрыш в лотерею; приятные исключения, подтверждающие правило...
grey_dolphin: (Default)
Моя статья 'The Politics of Fear' в готовящемся к печати в издательстве UCL Press двухтомнике Alena Ledeneva et al. (ed.), The Global Encyclopedia of Informality (написана в конце 2015 года):

‘The politics of fear’ refers to a set of strategies used to ensure political control by authoritarian regimes. Unlike bloody dictatorships, which use mass repression of societies at large and/or major social groups (such as those in Soviet Union under Stalin, Nazi Germany, or Cambodia under Khmer Rouge regime), authoritarian regimes rely upon selective repression against those who dare to raise their voice against the regime or those capable of doing so at the earliest opportunity. Selective repression is often demonstrative. Examples include politically driven criminal cases, arrests, forced emigration and exile, torture, the disappearance of people and political assassinations. The repression is used illicitly in the surveillance both of persons and of private correspondence, use of provocateurs, public discrediting and isolation (see also Zersetzung in this volume). Such strategies are not intended primarily to punish the regime’s enemies (although this motivation is also present), but to prevent the spread of oppositional activism beyond the relatively narrow and controllable circle of the regime’s staunch opponents. ‘The politics of fear’ performs the political function of preventive signaling: it demonstrates to the elite and ordinary citizens that manifestations of disloyalty may result in tears, loss and harm. This approach is more cost efficient for the preservation of authoritarian regimes than mass repression, but it requires the skillful application of a variety of tools of political control.

The degree, frequency and extent to which authoritarian regimes use ‘the politics of fear’ depend on specific context. Although commonly ‘the authoritarian equilibrium rests on lies, fear, or economic prosperity’ (Przeworski, 1991: 58-59); the specific configuration is determined by circumstance. The weakening of one of these three political pillars prompts autocrats to shift their center of gravity to the two others. The degree of repression in modern authoritarian regimes is reversely correlated with economic growth. When economic growth is rapid and sustainable, the preference of autocrats is to rely upon cooptation of their real or potential challengers, and to buy the loyalty of elites and fellow citizens. Under such circumstances there may be room for contentious politics on certain issues, but there is no leeway for open displays of discontent towards leaders or regimes as such. However, in circumstances of economic decline, stagnation or recession, autocrats have to replace carrots with sticks and rely upon the weapons of large-scale propaganda (lies) alongside those of selective repression (fear). The choice of strategies of repression is driven by autocrats’ perceptions of threats to their regimes. Threats can be defined both by the overall level of discontent and also by their unpredictability. Moreover, threats are perceived more seriously if they arise from multiple sources, if the opposition presents a number of diverse strategies and includes a variety of forms of protest (especially if the protest involves both peaceful and violent means). However, the most important factor affecting the choice of strategies of repression in authoritarian regimes is the previous successful outcomes of those repressive policies. If in the past repressive measures served as an efficient tool for diminishing threats to the regime’s survival, then the probability of their use in the future increases, as does their scope and intensity.

After Stalin’s death in 1953, the Communist regime ceased to employ a policy of mass repression in the Soviet Union. As a result, it suffered not only the emergence of a dissident movement, but also numerous instances of mass riots, occurring spontaneously in different parts of the country. The extensive use of force for the oppression of the latter (the most well-known case was the Novocherkassk massacre of 1962) was risky for the Soviet political leadership. Consequently, repressive policies underwent certain adjustment and transformed into a model, based upon ‘preventive work’ (profilakticheskaya rabota) designed to prevent the spread of protest movements. The Soviet coercive apparatus established an efficient mechanism of monitoring and intimidation of disloyal citizens. The arsenal of the coercive apparatus included not only the threat of repression and/or career difficulties, but also strategies of cooptation, which included promises of career advancement, material benefits and other rewards for loyalty to the regime.
Late - Soviet citizens perceived the risk of punishment for open anti-regime activism to be high and even those who were critical of the regime preferred to avoid direct confrontation with the authorities. In addition, the Soviet regime used a wide range of ‘active measures’ (aktivnye meropriyatiya) to punish its loudest and most dangerous critics, ranging from expulsion from jobs and de facto bans on professional activity, to the political abuse of psychiatry and forced emigration. Even though the number of political prisoners in the late-Soviet period was relatively low, selective repression and other coercive techniques became pervasive. Thus, Soviet citizens received clear signals that being involved in organized dissent would lead to trouble. Despite a large number of potential sympathisers and the rising disillusionment with the regime among both the Soviet establishment and society at large, the narrow circle of committed dissidents found it hard to broaden their ranks. Dissident tendencies did not lead to a rise in mass protest activism thanks to ‘the politics of fear’, which was reinforced by the memory of the previous Soviet experience of purges and mass repressions. Dissatisfaction with the late Soviet system was expressed in forms other than organized protests, and did not present any major challenge to the Communist regime until the late 1980s. During this period, ‘the politics of fear’ enabled rulers to postpone the risk of mass discontent and to bequeath the emerging problem to their successors.
In post-Soviet Belarus, ‘the politics of fear’ pursued by the coercive apparatus of the state is demonstrated foremost in its continuity under the presidency of Lukashenko (1994 – present). Belarusian opposition figures disappeared without a trace, civil activists came under attack by the state; foreign donors and initiatives aiming to promote democracy and civil society were pushed out of the country; control over business prevented it from financing opposition; and restrictive legislation forced NGOs into closure or self-censorship. The independent European Humanities University was forced to relocate from Minsk to Vilnius in Lithuania. The regime used an array of tools against its rivals, ranging from the prohibition of anonymous access to the Internet, to threats of job losses for displays of political disloyalty. Recent criminalisation of ‘social parasitism’ in Belarus is the logical extension of these tactics. (Social parasitism has its roots in a Soviet-era legal concept of tuneyadstvo, which was active between 1936 and 1991. It was based on the socialist doctrine that every able-bodied person had an obligation to work, therefore unemployment was seen as a crime against the state). A further example of the use of the strategy of ‘the politics of fear’ can be found in the use of provocateurs in opposition rallies in which subsequent arrests have borne fruit for the regime. Unlike post-Soviet states where mass protests were an issue, Belarus remains an island of authoritarian stability, while the opposition is discredited, disintegrated and disabled. The lack of viable alternatives strengthened Lukashenko's position and has helped preserve his power.

In the early 2000s the Russian authoritarian regime demonstrated low levels of repression. Annual economic growth contributed to the overall rise in a feeling of wellbeing and consequently led to a major increase in loyalty towards the leadership. The Kremlin was able to diminish manifestations of public discontent and co-opt elites. Until 2011, the scope of mass political and social protests in Russia remained relatively low and was not perceived as dangerous. Repression was targeted and included personal harassment of a small number of participants in protest actions. Dissenting representatives of Russia’s establishment were not persecuted but rather discredited and isolated; independent media, NGOs and activists were contained and had little opportunity to inflict damage to the regime. After the global economic crisis of 2008-2009, resources for rapid economic growth in Russia were exhausted, and the prosperity-based regime’s equilibrium was shaken. The rigged outcome of the 2011 parliamentary elections triggered a wave of mass protests, which the Kremlin did not anticipate. Although the scale of protests was insufficient to challenge the regime’s survival, its demonstrative effects were alarming for Russia’s rulers. Vladimir Putin’s ‘tightening of the screws’ after his re-election in 2012 was a reaction by the Kremlin to this new threat. In May 2012, a protest rally in Moscow culminated in violent clashes between participants and the police. Arrests, imprisonments, public discrediting and systemic pressure on leaders of the opposition followed (see the cases of Alexey Navalny, Vladimir Ashurkov, Sergei Guriev, Lev Shlosberg). In February 2015, Boris Nemtsov, one of the leaders of the Russian political opposition, was shot dead near the Kremlin. His assassination occurred two days before an opposition rally, which was planned to launch a series of new protests against the regime; instead it became a march of commemoration. During the third term of Putin’s presidency,’ the politics of fear’ has become a major instrument for maintaining authoritarian equilibrium.

Newly adopted repressive legislation has established harsher punishment for the violation of the new restrictions and increased the already wide-ranging powers of the law enforcement agencies, as well as the scope of sanctions. These moves by the Kremlin are oriented towards preventing the further spread of undesirable information, draining the funding of opposition activities, and imposing tight constraints on independent activism. The new law demands that NGOs receiving foreign funding should register as ‘foreign agents’. In common with other NGOs, the Dynasty Foundation, a major private sponsor of science-related research and education programs, was labeled a ‘foreign agent’ and ultimately closed. The new law on ‘undesirable’ NGOs imposes criminal punishment on Russian individuals and organizations found to be collaborating with blacklisted foreign NGOs; after its adoption, several international donor organizations were forced to end their activities in Russia.

Not only does the Kremlin not prevent the emigration of its opponents, it assists in part in the process, rightly considering this to be an effective means of neutralizing its opponents. As a consequence, the number of political prisoners in Russia remains rather low in comparison to many authoritarian regimes: the most comprehensive list, compiled in June 2015, cites no more than fifty names. It is to be expected that the Kremlin will further prioritise repression, that its scope and intensity will increase and that new targets will be hit by ‘the politics of fear’. The use of ‘politics of fear’ has most recently became widespread among authoritarian and semi-authoritarian regimes in Azerbaijan, Venezuela and Turkey, although its effect on isolating the regimes from threats are rather mixed. In essence, ‘the politics of fear’ becomes a vicious circle: small-scale state repression encourages further application of these tools, and authoritarian regimes have a tendency to use them repeatedly, even if the risk of the regime being subverted is actually not very high.
grey_dolphin: (Default)
Кажется, мои посты не отличаются разнообразием https://www.scopus.com/authid/detail.uri?authorId=57194580774

Для тех, кто не в теме: H-index - это индекс Хирша, он означает, что на 14 моих текстов, индексированных в базе данных Scopus, сослались 14 и более раз. По меркам политической науки, это очень даже немало.
grey_dolphin: (Default)
Американская коллега спросила меня, что думают мои петербургские знакомые (не-академические) в связи с тем, что я живу и работаю в Финляндии: наверное, что я совсем покинул Россию и уехал за границу? Я сказал в ответ, что в отличие от других стран, Финляндия многими (хотя и не всеми) жителями СПб воспринимается как не совсем "настоящая" заграница, а, скорее, как такая близлежащая к СПб зона отдыха, почти что "дачная" местность. Поэтому знакомый земляк, живущий и работающий в Финляндии, скорее всего, рассматривается где-то в одном ряду с теми, кто переселился из города на дачу или перебрался жить в деревню, и время от времени наведывается в родной город.

Петербургские знакомые (и академические, и не-академические): а что вы думаете на самом деле?
grey_dolphin: (Default)
Founded in 1640, the University of Helsinki is an international academic community of 40,000 students and staff members. It operates on four campuses in Helsinki and at 15 other locations.

The Faculty of Arts is Finland’s oldest institution for teaching and research in the humanities, and the largest in terms of the structure and range of disciplines.

The Aleksanteri Institute at the University of Helsinki functions as a national centre of research, study and expertise pertaining to Russia and Eastern Europe, particularly in the social sciences and humanities. The institute promotes cooperation and interaction between the academic world, public administration, business life and civil society, both in Finland and abroad.

We are looking for a creative, motivated and enthusiastic

POSTDOCTORAL RESEARCHER

for a fixed term from 1 January 2018 to 31 December 2020. The successful candidate’s research project will focus on Russian domestic politics and governance. The postdoctoral researcher to be appointed will have proven expertise in these and related areas. His/her main duties will include full-time research in their respective fields. The post will require both independent and collaborative scholarly publishing.

An appointee to the position of postdoctoral researcher must hold a doctoral degree (or its equivalent) in political science or adjacent disciplines have the ability to conduct independent scholarly research, and possess the teaching skills required for the position. The doctoral degree must have been granted by the awarding institution prior to the closing date for applications. Furthermore, the doctoral degree is expected to have been granted no more than five years prior to application (2012 or later). The five-year limit may be exceeded only for particularly compelling reasons, such as maternity, paternity or parental leave, military or non-military service leave, or extended sick leave. An applicant who appeals for an exemption from the five-year limit must indicate the reasons in his or her curriculum vitae.

The successful candidate is expected to have a proven capacity to publish in scholarly journals, have strong analytical and methodological skills, and be able to work both independently and as part of a multidisciplinary team. The successful candidate should also have excellent skills in written and oral English, as well as a good command of the Russian language.

The University of Helsinki is one of the leading multidisciplinary research universities in the world. The Aleksanteri Institute at the University of Helsinki is one of the largest centres in Europe in its field and a dynamic place for research, teaching and reaching out to society. We offer our researchers an innovative, international and inspiring research community with excellent research infrastructure and premises in the heart of Helsinki, a hub of Russian expertise. We encourage intellectual curiosity, original thought and active societal outreach, and support our researchers with a wide range of both social (including occupational health care) and intellectual benefits.

The salary is based on the salary system of Finnish universities (YPJ); in this case, it is based on level 5 of the demands level chart for teaching and research personnel. In addition, a salary component based on personal performance will be paid. The starting salary for the position will be EUR 3,300–4,000 per month, depending on the appointee’s qualifications and work experience. Employment contract will be made with a probationary period of four months.

Applications should be written in English and include:

A 1–2 page cover letter summarising the applicant’s motivation for joining the University of Helsinki
A research plan (max. 5 pages)
CV (max. 2 pages)
List of publications (max. 3 pages)
Contact information for 2–3 referees
A sample of scholarly writing (not more than 10,000 words)

Further information on the position may be obtained from Professor Vladimir Gel’man, vladimir.gelman@helsinki.fi

Please submit your application, together with the required attachments, through the University of Helsinki Recruitment System via the link Apply for job. Applicants who are employees of the University of Helsinki are requested to send their application via the SAP HR portal.

If you need assistance with the University’s electronic recruitment system or SAP HR portal, please contact recruitment@helsinki.fi

https://www.helsinki.fi/en/open-positions/postdoctoral-researcher
grey_dolphin: (Default)
Университет Хельсинки дважды в год проводит официальную инаугурацию всех вновь назначенных профессоров по всем дисциплинам сразу. Этой осенью процедура назначена на 29 ноября, и администрация разослала уведомления одиннадцати профессорам, включая меня (целая футбольная команда!)

Из письма узнал, что в нашей футбольной профессорской команде, оказывается, выступает четверо легионеров - помимо меня, по одному профессору из Великобритании, Германии и Гонконга (все остальные носят финские или шведские фамилии). Да, глобализация рулит; но много ли в Европе классических университетов, где 36% вновь назначаемых профессоров - иностранцы? В России и в постсоветской Евразии таковых, я думаю, не будет еще долго...
grey_dolphin: (Default)
Одно довольно известное британское издательство (нет, не Oxford UP и не Cambridge UP)попросило меня прочесть рукопись книги и посоветовать, стоит ли ее публиковать. Рукопись не академическая, а, скорее, публицистическая, попадает в категорию current affairs. Издательство эту рукопись не заказывало, предварительного контракта у автора не было. В отличие от научных журналов, в издательствах рецензирование не носит анонимный характер - рецензент знает, чью рукопись он/а оценивает, автор при желании может узнать ex post, кто рецензирует его/ее рукопись, но только с согласия рецензентов.

Ниже список вопросов, на которые меня просят ответить - может быть интересно потенциальным авторам, которые иногда хотят знать, как воспринимают их рукописи по ту сторону издательских баррикад:

1. How would you situate and rate the author? Would you say that he is truly outstanding? How would you compare him to other specialists in the field?

2. Does this book make a major, original and important intellectual contribution? What’s so original and important about it? Can you briefly summarize what you see as the main contribution of the book and assess its importance?

3. [издательство] is considering this book for its series on NNN, which aims to make some of the best books on XXX available to a global English-language readership. Is this book of sufficiently high quality – in terms of its scholarship and the rigour of its analysis – to include in a series of this kind? Are there any significant weaknesses or limitations?

4. This book is made up of several pieces: does it hang together as a coherent book, or is this a significant weakness in your view?

5. Does this book have any obvious competitors? If so, is it sufficiently distinctive and original to stand out from competing books?

6. What do you see as the main market for this book in English?

a) Would it be of interest to scholars in the social sciences? Would it also have a readership among students – if so, in which subjects and at what level? Can you see it being used for teaching in the US or UK – if so, for which courses?

b) Does this book have the potential to reach a wider non-academic readership? What would make it appeal to a wider readership? Is it written in an engaging and accessible way? Is it the kind of book that might get reviewed in The New York Review of Books?

7. Would this book travel well into the English-speaking world? Are there any features of the book that might seriously limit its reception in English – e.g. might it be locked into literature and debates that are specifically NNN in character and very unfamiliar to readers in the global English-speaking world?

8. In sum, would you recommend that we publish this book? If so, how strongly would you recommend this – enthusiastically or lukewarmly?
grey_dolphin: (Default)
Пункт 1. В Финляндии много пьют

Этот стереотип – наследие эпохи «водка-туров» 1970-80-х годов, когда загулы финнов, приезжавших на выходные в Ленинград, стали частью фольклора http://grey-dolphin.livejournal.com/631274.html(фильм Льва Лурье http://www.5-tv.ru/video/1015565/ дает неплохое представление об этом явлении). На самом деле в Финляндии душевое потребление алкоголя относительно невелико и в целом снижается в последние годы

Пункт 2. В Финляндии сауны есть во всех городских домах, а то и в квартирах

Любителей сауны в Финляндии много (я один из них), но вот популярность саун в городском жилье (коллективные в многоквартирных домах и частные в квартирах) в последние годы сходит на нет http://fontanka.fi/articles/19530/ Стоимость квадратных метров высока, и прагматичные жители Финляндии, несмотря на протесты любителей сауны, стараются экономить и использовать пространство для кладовок или под иные цели.

Пункт 3. Финская кухня ничем не примечательна

Этот стереотип получил широкое распространение в мире из-за Жака Ширака, который однажды заявил, что финская кухня самая плохая на свете, еще хуже английской http://news.bbc.co.uk/hi/russian/life/newsid_4649000/4649559.stm Скорее всего, Ширак сам не пробовал блюд финской кухни, иначе бы он не сморозил такую чушь. Если лосятина и медвежатина, что называется, на любителя, то рыбные яства, скорее всего, никого не оставят равнодушными, как и ягодные десерты и разнообразные кисели. И, конечно, нет ничего на свете вкуснее финского ржаного хлеба!

Пункт 4. Финские школы – самые лучшие

Этот стереотип распространился благодаря успехам финских школьников в международных тестах PISA хотя в последние годы эти показатели несколько снизились. Россияне, сталкиваясь с реалиями финских школ, порой не понимают, почему они «лучшие». В России «лучшие» школы – элитные (для продвинутых детей продвинутых родителей), а их главная цель – поступление выпускников в престижные вузы. Финские школы куда более эгалитарны, как и финское общество в целом, и ориентированы на социализацию выпускников в большей мере, чем на их карьерные достижения https://meduza.io/feature/2016/07/24/besplatnye-obedy-i-ochered-v-universitety Хорошо это или плохо – каждый решает сам.

Пункт 5. Финляндия экономически зависима от России и поэтому сильно страдает от контрсанкций

Приезжающие в Финляндию из России видят лишь обслуживающие туристов сервисы, и им кажется, что вся экономика Финляндии только на Россию и завязана. На деле это – сильное преувеличение. Хотя товарооборот в последние годы просел и выправляется только сейчас http://fontanka.fi/articles/32674/, однако «вклад» контрсанкций здесь невелик: причины связаны с падением курса рубля и с затянувшимся кризисом финской экономики, от которого она стала приходить в себя совсем недавно. Финляндия зависит от России в плане энергетических поставок, но с контрсанкциями это никак не связано.
grey_dolphin: (Default)
Десталинизация, о которой так долго говорила прогрессивная общественность, по большому счету в России не состоялась и - рискну предположить - теперь уже и не состоится. Свидетельство несостоявшейся десталинизации - не столько высокие показатели поддержки Сталина в массовых опросах (это не более чем производная от медиа-эффектов), сколько безразличие широкой публики к проблематике репрессий (даже среди тех, чьи предки стали их жертвами - да, есть исключения на индивидуальном и даже на групповом уровне, но они подтверждают правило). В лучшем случае - оценки на уровне хрущевской "оттепели" (осуждение конкретных случаев репрессий), в худшем - стремление вообще закрыть тему репрессий на позитивной ноте в духе "цель оправдывает средства" ("зато выиграли войну, великая держава", etc.)

Почему так произошло и можно ли ждать иного развития событий в обозримом будущем? Думаю, что время для десталинизации оказалось упущено дважды. Первый раз это произошло в СССР в 1950-60-е годы, непосредственно после отказа от массовых репрессий, когда власти по политическим соображениям ограничились лишь минималистским осуждением "перегибов", оставив за скобками суть репрессивного режима. Второй раз - в России сразу после перестройки, когда оргомная новая волна разоблачений и откровений оказалась не слишком востребованной у широкой публики на фоне глубокого и длительного экономического спада и множества других проблем, а последующее сворачивание политической демократизации не то чтобы поставило крест на десталинизации, но маргинализировало эту тенденцию, ограничив ее зоной интересов узкого круга энтузиастов. За это время ушли если не из жизни, то, как минимум, из активного возраста все те, кто лично пережил эпоху массовых репрессий - даже те, кто ее помнит хоть в каком-то в сознательном возрасте, теперь уже тоже более чем пожилые люди. А для тех, кто не помнит (а уж тем более для их детей и внуков), репрессии - "дела давно минувших дней, преданья старины глубокой", а Сталин - не более чем еще одна фигура из прошлого, не связанная с их сегодняшней жизнью. Словом, такой же медиа-персонаж, как Иван Грозный или князь Владимир, например. Сегодня их назначили плохими персонажами, завтра хорошими, послезавтра наоборот. Ну а что они делали на самом деле, по большому счету, никого не интересует. Что называется, проехали. И я не думаю, что здесь уже можно что-либо изменить, даже если представить себе, что сторонники десталинизации вдруг придут к власти в стране и бдут насаждать ее всеми доступными методами. That's it...
grey_dolphin: (Default)
Republic.ru опубликовал очень информативное интервью с Натальей Волчковой из РЭШ https://republic.ru/posts/85670 Волчкова - не только толковый ученый - экономист, но и специалист, умеющий ясно и грамотно (и при этом не снижая высокой профессиональной планки) объяснить довольно сложные явления простым языком "для чайников": такой талант присущ не всем.

Интервью примечательно тем, что Волчкова, как и многие другие экономисты, критикует российские власти за то, что задачи экономического развития и в прежние годы выступали для них не более чем средствами достижения политических целей, а потом и вовсе утратили актуальность. Приведенный Волчковой пример с BRICS, которую Кремль определил по ведомству "политики" и отписал в ведение МИД, в то время как другие входившие в BRICS страны ставили во главу угла экономические цели - весьма показательный.

Но вот здесь и начинаются проблемы, которые Буэно де Мексита и Смит обозначили поздаголовком свой книги: why bad behaviour is almost always good politics https://books.google.fi/books?id=UBY5DgAAQBAJ&hl=ru - иначе говоря, это с точки зрения экономистов сознательно проводимый вредный для страны политический курс в социально-экономической сфере есть безусловное зло. А политики озабочены максимизацией собственной власти и ее удержанием на протяжении максимально долгого времени. И, как показывают те же Буэно де Мексита и Смит, вредоносная экономическая политика может оказаться очень даже полезным средством удержания власти политиками (те же российские продуктовые контрсанкции вполне могли бы войти в их книгу наряду с другими примерами). Не то чтобы политики не знают или не понимают, что проводимый под их руководством курс вреден для экономики. Просто для них экономика значима лишь постольку, поскольку она помогает или мешает достижению их целей. А экономисты, критикующие неправильный политический курс - это просто жители другой планеты.
grey_dolphin: (Default)
Категория "Политологи Финляндии" в русской Википедии включает семь имен: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%D1%82%D0%B5%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F:%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B3%D0%B8_%D0%A4%D0%B8%D0%BD%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D0%B4%D0%B8%D0%B8 Не стараясь охватить всю семерку, стоит остановиться на первых трех именах: Бекман, Йохан // Ванханен, Тату // Гельман, Владимир Яковлевич

Напомнило высказывание Ильфа и Петрова - "Гомер, Мильтон и Паниковский - теплая компания" :)
grey_dolphin: (Default)
"25 июля 2017 года Леонид Бляхер покинул пост председателя Редакционного совета журнала "Полития"" http://politeia.ru/ (см. также http://politeia.ru/content/o-zhurnale/redakcionnyj-sovet/)

О Леониде Бляхере - на сайте Диссернета http://rosvuz.dissernet.org/person/55551

Profile

grey_dolphin: (Default)
grey_dolphin

October 2017

S M T W T F S
1 234567
891011 121314
1516 1718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 18th, 2017 08:56 am
Powered by Dreamwidth Studios